Зрители спорят. «Липынька»: про и контра

Автор 07/02/2016 | Просмотров: 748

Спектакль «Липынька», открывший нынешний 74-й театральный сезон в Серовском театре драмы им. А.П. Чехова, продолжает вызывать разноречивые отклики: от самых восторженных до самых раздраженных. Равнодушных нет. Мы готовы дать место на страницах газеты вашим размышлениям по поводу репертуара театра, режиссерских поисков, театральной политики в целом. Тем более, что впереди у чеховцев (а значит, и у нас с вами) юбилейный 75-й театральный сезон.

А был ли Чехов?

Мой интерес к данной постановке вызывало то обстоятельство, что за основу брались произведения, предназначенные для чтения, а не для сцены. И если рассказ «Бабы», как я полагаю, без особого труда было возможно переложить в одноактный спектакль, то с повестью «В овраге» сделать это куда сложнее. В прозе более широкий, практически неограниченный набор выразительных средств, настроения и чувства героев не обязательно должны быть заключены в их речах и жестах, и свободно могут передаваться через состояние природы, погоды и многого другого.

Немалый интерес вызвала и камерная форма постановки, предполагающая более тесный контакт зрителей и актеров. В данном случае это представляло собой единое закулисное пространство и семикаскадные ряды зрительских, довольно тесных и жестких мест с узкими проходами. Но никто не роптал. Ради искусства, ради Чехова можно и потерпеть.

Началось… В полном одиночестве, почти в полной темноте, главная героиня Липынька в исполнении Алены Смагиной не то молилась, не то благодарила некоего дедушку, не раз повторяя сказанное слово в слово. К слову сказать, и в дальнейшем в спектакле будут возникать рефрены. Вот только для чего? Или для кого? Для особо непонятливых? Не знаю, как другим, но лично мне все было понятно и с первого раза.

А далее на сцену выходит практически вся труппа, причем, в исподнем и с какими-то узелками и корзинками в руках. Узелками оказались рубахи, кои актеры вскоре и надели, а вот за корзинки принял я маски с застывшими на них ужасными гримасами. Зазвучала жуткая в своей агрессии музыка. Все заплясали, запрыгали и даже заползали, сходу пытаясь запугать и без того робкую Липу, а заодно и нас, зрителей…

Недоумение вызвали и нарисованные титьки на женских рубахах-платьях. Ой, не спешите обвинять меня в использовании пониженной лексики. Если бы были нарисованы груди, я бы так и сказал, но это были уродливые вытянутые титьки. Зачем?! И без того понятно: где и что есть у любой женщины. Ладно, хоть актерам на портках не удосужились нарисовать кое-что, и за то спасибо. Но, к сожалению, это была не единственная пошлость, которая «правила бал» в тот вечер.

Так любовный роман Аксиньи (Анастасия Козьменко) со старшим из Хрыминым (Алексей Дербунович), несущий в повести далеко не основную смысловую нагрузку, здесь претендовал на главную сюжетную линию, обостренный и расширенный аж до свального греха. Мало того, что все три брата долго таскают по сцене бедную Аксинью (и зрителю уже и так все понятно), нет, вместе с нею все трое прячутся за декорацию, и та ходит ходуном от групповой страсти. Авторская задумка Ярославы Пулинович? Или режиссерская находка Петра Незлученко? Не важно. Важно, что ЭТО выдают за Чехова…

А сцена родов Липыньки на фоне всеобщего разгула. Героиня лежит на дне кубического реквизита, из коего наружу торчат лишь ее широко раскинутые ноги. Остальные суетятся вокруг. Идет великое таинство природы: появление на свет нового человека. И это тоже Чехов?!

И все в невообразимом шуме. В диком веселье и отчаянном похмелье. Описание свадьбы Анисима и Липы у Чехова составляет лишь пять страниц из сорокастраничной повести, тогда как в спектакле – половину первого действия. Почти столько же во втором — поминки, уложившиеся у Чехова в три строки.
Музыка и театр во все времена были неразлучны. И здесь музыка имела место. Много места. Фольклор, шансон, звучание каких-то замысловатых дудок… Мало? И вот в руках актеров в крестьянских рубахах появляются электрогитары, а на сцене усилители – «комбики». В музыкальном плане гвоздем финала стала ударная установка, а иже с нею великолепный ударник Александр Титов. Без иронии добавлю: играли неплохо, пели прекрасно. Все бы хорошо, но не всегда в тему. И зачем так много?

А что по персонажам пьесы? Вернее, про некоторых из них. Про Анисима Цыбукина у Чехова можно прочесть: «Сам он имел неинтересную незаметную наружность, при слабом нездоровом сложении и при небольшом росте у него были полные пухлые щеки». И вот в этой-то роли на сцене появляется стройный красавец Алексей Шрамко, а потому оброненная им фраза: «Ну, да ведь я тоже не кривой. Наше семейство Цыбукины, надо сказать, все красивые», воспринимаемая в повести как абсурд, со сцены звучит откровенным бахвальством. Не верится, что эдакий щеголь не нашел бы себе сам невесты в городе, и тем более, пошел бы на поводу у своего друга Самородова. Нет, этот сам, кого хочешь, за собой поведет.

Никак не вязался и представленный на сцене Заслуженной артисткой России Марианной Незлученко образ Варвары с тем, что был обрисован в повести. «Жена его, одетая в темное, в черном фартуке…», – пишет Чехов. Такой Варвары на сцене мы не увидели. Она была достаточно яркая (в одежде и в характере), энергичная и эксцентричная, сыгранная великолепно, но, увы, не по-чеховски. И кстати, в постановке никак не отразилось, что Анисиму и Степану, Варвара была мачехой, а не родной матерью.

И уж, коли упомянул я Степана, то логично задать вопрос: почему сей молодой человек, от рождения страдающий глухотой, у Пулинович и у Незлученко еще и онемел, оставив актера Андрея Каркунова без единой реплики. Хотя этому персонажу еще относительно повезло, а вот немаловажный герой повести плотник Илья Макарыч Елизаров по прозвищу Костыль на сцену и вовсе не вышел, а его рассуждения о житье-бытье были вложены в уста некого полумистического странника (Петр Соломонов). Эдакий безбородый вариант сказочного Гендальфа из «Властелина колец». Странник, он же – Путник, честно сказать получился неплохой, но почему-то целый год (по действию пьесы) все топтался на одном месте. Странный странник, не правда ли?
И уж совершенно непонятно, для чего в действие была введена, так называемая больничная сестра, в те времена их называли сестрами милосердия. Милосердием от нее и не пахло. Вышла эта самая больничная сестра (Карина Пестова) с лицом, окрашенным в красный цвет, укорила Липу в смерти младенца Никифора, всучила ей маленький (явно европейского образца) гробик и была такова. А Липынька с тем гробиком пошагала домой, не ведая, что Чехов был к ней куда милосерднее, нежели П. Незлученко и Я. Пулинович. Ведь в повести сей эпизод выглядит куда естественнее: «…завернула покойника в ОДЕЯЛЬЦЕ и понесла домой». Одеяльце ведь легче гробика.

Да, неужто все было так скверно? Может задать вопрос читающий эти строки. Нет, не все! Было хорошее, было! Была более чем оригинальная декорация — огромные кубические конструкции, с легкостью трансформирующиеся то в торговую лавку, то в церковный придел, то в столы для свадебного пиршества, а то и телегу. Был великолепный вокал, как сольный, так и многоголосый. Была великолепная игра актеров. И в первую очередь – Анастасии Козьменко, воплотившей на сцене чеховский образ красивой, деловой, хваткой, любвеобильной и коварной Аксиньи. Алены Смагиной, девочки, сыгравшей непростую роль Липыньки, доброй, наивной и доверчивой. Александра Парошина в образе старика Цыбукина: от богатого, хитрого и властного — до обобранного и обезумевшего. Вот эти образы полностью соответствовали тем, что в повести представил нам сам Чехов.

Что говорить, великолепно, без фальши, играл весь актерский состав, но вот КОГО? Непонятно. По большому счету чеховского героя я увидел только в прекрасно исполненном Дмитрием Плоховым монологе Матвея Саввича из рассказа «Бабы».

Очень жаль, что огромный творческий потенциал труппы не смог быть в полной мере реализован в этой постановке.
Увы, не состоялось трио: Чехов – Пулинович – Незлученко, есть только дуэт: Пулинович – Незлученко. Вот если бы создатели спектакля написали: «по мотивам произведений Чехова», это было бы точнее. Но в любом случае, на мой взгляд, не стоило переписывать и переделывать великого драматурга, тем более, на сцене театра, носящего его имя. Надо ставить Чехова. А иначе что? Ясное дело — Липа!..

Юрий Водянов.

 

Спектакль бьет в самое сердце

Спектакль «Липынька» стал для меня настоящим потрясением: синтез актерской игры, музыки и декораций берет зрителя в кулак, сжимает до хруста в костях и не отпускает до самого конца, заставляя рефлексировать даже тогда, когда занавес уже опущен, а ладони саднит от аплодисментов. Спектакль «Липынька» просто не мог быть поставлен на большой сцене, только так – камерно, когда актер и зритель становятся единым целым, где происходящее превращается в таинство, в откровение, в психологический вакуум, куда не имеют права вторгнуться материальные стороны мира.

В работе Пулинович чувствуется влияние по-хорошему полубезумного, дерзкого и прямолинейного Коляды, который играет на противопоставлениях, гротеске, метафоричности своих постановок, и так же не отпускает зрителя равнодушным. «Липыньку», скорее всего, можно либо полюбить, либо возненавидеть, совершенно не приняв режиссерское и драматургическое новаторство, коим преисполнена пьеса и спектакль. Равнодушным к увиденному остаться невозможно: слишком остро и больно ранит, бьет в самое сердце и скрипуче режет нервные окончания, но нанесенные раны один из зрителей воспримет как наказание, другой – как награду.

Минималистические декорации, установленные на сцене, не случайно выполнены без излишеств, кустарно, даже чуть грубовато: они не перегружают действие, не отвлекают от происходящего. Наверное, «Липынька» могла быть сыграна и на совершенно пустой сцене, ее эффект от этого не был бы меньшим. Гораздо важнее здесь роль визуально-игровой и звуковой составляющей. Музыка в спектакле – не фон, не обрамление, а скорее – самостоятельный актер, блестяще выполняющий задачу выразителя идеи «загадочной русской души», над толкованием которой бились и классики, и современники. Композиции, подобранные и аранжированные Петром Незлученко, становятся истинно русской смесью безумного залихватского веселья и глубокой щемящей тоски, напоминая атмосферу поминального обеда, где люди, заливая горе алкоголем и теряя человеческий облик, начинают горланить застольные песни, неосознанно (или, напротив, совершенно осмысленно) вытесняя из сознания гнетущее, стараясь забыть скорбный повод.

На сцене сосуществуют два мира, сливающиеся в один, наиболее близкий к нашей реальности. Первый – мир по-достоевски «пьяненьких», греховных. Мир людей обычных. Нет, представители этого мира не становятся героями-антагонистами. Они реальны в своих слабостях, желаниях и грехах, они – утрированное, чуть укрупненное зеркальное отражение каждого из нас. Объединив эти разрозненные детали, мы сможем получить целостную картину общества, сосредоточенную здесь и сейчас, в одном месте и одном времени.

Второй мир пьесы – мир смиренных героев-«поплавков», которых несет бурное течение жизни, но затянуть не может. Липынька, ее мать, мальчик-сиротка – люди, которых держит на плаву их чистота, способность верить, существовать в согласии с собой на любой стороне мира – будь то сторона солнечная либо теневая. Герои-страдальцы, не осознающие своей чистоты, живущие по-настоящему. Их мир – это место, где слова «любовь», «верность», «Бог» имеют совершенно понятное толкование и конкретность, что и является ключом к пониманию мироздания. Бог для них – не метафизика, не абстракция, а такой же человек, просто невидимый глазу, он совсем близко, он слышит, стоит лишь обратиться к нему просто и без ухищрений. А испытания, выпадающие на долю главного «поплавка», Липы, — лишь подготовка к совершенному блаженству и очищению, с каждым разом все больше стирающая с героини земное и приближающая ее к единственному понимающему и всепрощающему собеседнику – Господу.

Первый акт пьесы можно сравнить с миром земным, таким же пестрым нагромождением лиц, событий и поступков. Сложно понять, какое состояние героев этого мира является истинным: страшные исковерканные маски, пляшущие вокруг Липы, или человеческий облик, за которым прячется что-то неизвестное и от этого еще более страшное? Первый акт – лихая пьяная ярмарка страстей, выставленных напоказ, жизнь во всем ее отвратительном и одновременно притягательном воплощении, финалом которой, как и во все времена существования человечества, является смерть – и физическая, и духовная.

Действие второго акта – молитвенного, исповедального – происходит уже за гранью реальности, где понятия времени и места размываются, а герои расходятся в разные стороны: кто-то к Богу, а кто-то – от него.

«Липынька» — спектакль — размышление, где реалистический показ жизни заставляет самостоятельно искать не высказанные вслух ответы на незаданные вопросы – именно то, что отличает творчество Чехова. За внешней простотой конфликта скрывается чеховская многогранность и многослойный подтекст. Спектакль дает нам возможность многое осознать и пережить, может быть, даже что-то переосмыслив в своей жизни.

Екатерина Антонова

 

comments powered by HyperComments



Поделись новостью в социальных сетях




Борода
2016-02-07 22:02:11
Мне постановка очень понравилась, а вот супругу один момент после второго упоминания начал раздражать - это причитание Липыньки на смерть ребёнка от рук Аксиньи.
Максим Новиков
2016-02-07 23:10:50
Контра как-то неубедительно и в русле "про". Странно прикапываться к форме, когда речь о другом. Структурностью и категориями сравнивать то, что не поддается структурности и категориальности. Ведь ребята на "своей" волне. Волне постмодерна. Поэтому Екатерина и говорит о том, что либо принять, либо отторгнуть. Это не уровень разума. Разум низведен. По большому счету это Фрейд, а не Чехов. "Некогда какими-то совершенно неизвестными силами пробуждены были в неодушевленной материи свойства живого. Возможно, что это был процесс, подобный тому, каким в известном слое живой материи впоследствии должно было образоваться сознание... В течение долгого времени живая субстанция могла создаваться все снова и снова и легко могла умирать, пока внешние, определяющие причины не изменились настолько, что принуждали оставшуюся в живых субстанцию ко все большим отклонениям от первоначального жизненного пути и к более сложным окольным путям для достижения цели – смерти." "По ту сторону удовольствия" Кому нравится постмодернистский дискурс это служители смерти. Проводники культуры смерти. И человек им не интересен. И вся суть в том, что либо человека тянут вверх, верят в него, в его разум, либо его низвергают. Никаких других смыслов у культуры нет. Это красная линия сегодняшнего фронта (да и всегда была). Другое дело, что и сам разум и человек возник из этой "дикости", природного, бессознательного. Но если на сегодняшнем этапе признать объективный процесс главным, то опять места нет человеку и его субъективности. Наш театр - это антигуманистическая позиция. И какие бы формы не принимали, суть одна. А какие там рюшечки - это дело десятое. И выйдет ли из этого "гумуса" что-то светлое и человеческое? Сомневаюсь. Время не то. И сам Фрейд к этому не сводился.
Ольга
2016-02-08 08:46:28
Юрий Водянов -спасибо за рецензию, читала с удовольствием! Полностью согласна!
Не Станиславский,но.....
2016-02-08 09:01:32
А может режиссёр, используя А.П.Чехова,решил показать состояние нынешнего общества в России,если учесть всевозможные подобные ток-шоу на ТВ? А если серьёзно,то данный спектакль, яркий пример состояния культуры в России,которая давно опустилась ниже плинтуса. Автору,отдельное спасибо за рецензию!
Зритель
2016-02-08 09:58:10
Спасибо "Глобусу" за публикацию. Наконец-то, прозвучало трезвое, причем, аргументированное мнение о спектакле (я имею в виду Юрия Водянова, Катерина, по-моему, больше любовалась собой - "вот как я умею писать!"). Уверен, большинство зрителей с ним согласятся... Я-то - точно.
Наташа
2016-02-08 20:53:04
А нам понравился спектакль! Да, некоторые моменты шокировали, но всё равно считаем - постановка очень талантливая! Петр Владленович - талантище.
Эспаника
2016-02-09 22:22:53
То есть мнение, написанное красиво и грамотно, не мнение, а самолюбование?
Федор
2016-02-10 00:35:52
А меня перевернуло. Сжало, отпустило и вновь скомкало. Очень странное ощущение. Увидел откровенное желание людей ударить по лицу, унизить; если можешь и растоптать, коли способен. Это я все о действии в спектакле. Очень здорово переданы эти чувства. Прямо видно, что люди до наготы открыты(рисунок "грудей" на рубахах женщин) к ненависти и желанию причинить боль ослабленному и поэтому достойному этой участи. Помните сцену, когда Аксинью "любили" за кубами под песни. И все это на глазах у народа, который закрывал эти глаза. И "мелочей" очень много, за который цеплялось внимание. Действие на сцене ощущалось, как рваная и скомканная газета. Хотел в минус записать продолжительность ближе к концу второго акта, но когда увидел для чего это делалось в конце... Я был поражен и потрясен. Давно я так долго и много не курил в антрактах. Прошу прощения за сумбур, но вот такое впечатление, такие эмоции. Очень трогательная игра Смагиной Алёны(БРАВО), удивительный монолог Плохова(у меня челюсть отвисла), шикарный вокал всей группы актеров, уникальные для нашего театра решения в постановке - Все это ЛИПЫНЬКА! Это просто надо увидеть, обязательно. И если с этим спектаклем наш театр не поедет к нам в Североуральск, к нам, в Карпинск и Краснотуринск и к нам, в близлежайшие города - это будет преступление!

Заметили ошибку в тексте?

Выделите ее мышкой и нажмите Ctrl + Enter
Реклама

Новости Серова в вашем почтовом ящике. Еженедельно.

Раз в неделю мы отправляем дайджест с самыми популярными материалами www.serovglobus.ru.

Никакого спама. Все только по делу. Обещаем.